НОВОСТИ

30.07.10 Здоровьем пермских солдат озаботились в "Мемориале" Подробнее >>

29.07.10 Лидер единороссов высказался в защиту меньшинств и о социологии Подробнее >>

28.07.10 Устав одобрен, но складывать оружие рано Подробнее >>

27.07.10 По воровству - голодовкой Подробнее >>

26.07.10 79% - это символ ответственности и самостоятельности. Сторонники прямых выборов мэра на «Пилораме» Подробнее >>

26.07.10 Гражданские успехи. Часть 16 Подробнее >>

26.07.10 Верховный Суд подтвердил неправоту регионального правительства Подробнее >>

26.07.10 Симонов о свободной журналистике Подробнее >>

23.07.10 Ликвидировать "Союз полковников" оказалось не за что Подробнее >>

21.07.10 Таинственный соцопрос таинственного агентства для пермского мэра Подробнее >>

Архив новостей

АКТУАЛЬНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

Н.Петров: Вперед к совку? Нет отмене прямых выборов мэров Подробнее >>

И.В. Аверкиев: Почему отмена прямых выборов мэра – это проблема Подробнее >>

Виталий Ковин: «Искривления» избирательного пространства Подробнее >>

Архив

НОВОЕ НА САЙТЕ

13.07.10 Новый материал в разделе "Гражданская политика в России. Новости" Подробнее >>

13.07.10 Новый материал в разделе "Другой взгляд" Подробнее >>

09.07.10 Новые кейсы в разделе "Гражданские достижения пермяков" Подробнее >>

Архив обновлений

ПИШИТЕ НАМ

palata@prpc.ru

Философия оружия или манифест убеждения

Оружие целью своего создания имеет убийство. Усиленно предпринимаемые попытки, увешать его «славной доблестью» патриотизма или сакральной аурой величия, соскальзывают по гладким, хорошо отточенным формам метала, при первом же приближении. Именно с этого тезиса мы начинаем наши размышления.

Вся философия оружия направлена на уничтожение всего живого. Мы можем сказать, что это абсолютная точка кипения в борьбе материи с сознанием. Сознание, вышедшее из материи, вложило в руки последней наиэффективнейшее средство уничтожения себя самой. Круг замкнулся. Как ошибался Геродот, говоря, что ни один человек не лишен разума до такой степени, чтобы предпочесть миру войну. Вся последующая всемирная история доказывает нам обратное, в коленопреклоненной позе перед сверкающим холодным блеском.

Многие могут не согласиться и привести аргумент в пользу того, что молотком тоже можно строить дома, а можно и разбивать головы. Все зависит от того, какие мотивы движут человеком, держащим в руках это орудие производства. Но данный довод не совсем убедителен, ибо у оружия нет, и не может быть никакой другой цели, кроме убийства, умерщвления и разрушения. Это его категорический императив, его священный долг – уничтожать. Как писал Борхес: «В ящике стола, между письмами и черновиками, клинку день за днем грезится бесхитростный сон тигра, и рука, сжимая его, вздрагивает, как вздрагивает сама сталь, с каждым прикосновением снова предвкушая убийство, ради которого создана».

Только в выстреле пистолет или ружье реализует свою самоцель. Выстрел – это самореализация оружия как такового, доказательство его бытия, превосходство его морали. Как бы сказал Гегель, самопризнание через убийство, через отрицание сознания умерщвляемого. Оружие всегда за счет кого-то. В этой логике подобный упрек Ницше в отношении культуры кажется просто невинной детской шалостью. Машина идеальная по простоте своего устройства и целеполагания, никогда не будет подвержена мукам совести или раскаянья. Если взять за основу формулировку Канта, что зло – это когда maxima поведения отклоняется от осознанного идеала добродетели, то злом для оружия будет отказ от убийства, единственной цели его создания. Это привело бы к неизбежному самоотрицанию оного и как апогей, самоубийству оружия.

У оружия нет оправданий. Более того, оружие не нуждается в оправдании. Оно настолько неприкрыто и агрессивно демонстрирует свою цель, что люди в опаске называют его лишь средством. И Х.Арендт убедительно показывает, что самое страшное зло творится тогда, когда оно становится банальным. Когда оружие просто растворяется в технологиях, и люди наряжают его в одежды «средства», оно обретает свою самую разрушительную силу. Переформулировав Гегеля, мы скажем, оружие спиритуализирует мир под себя. Оно становится активным началом переустройства порядка, что дает ему ощущение могущественности и доминирования над людьми. Ведь именно самые передовые и демократические державы создали наиболее страшные способы применения оружия. Во время французской революции за права и свободы людей была впервые применена методика тотальной войны на полное уничтожение врага. В Америке во время войны Севера и Юга впервые был применен метод геноцида, когда вместо военных действий уничтожалось гражданское население. Англия первой придумала систему концлагерей во время англо-бурской войны. Оружие пленяет и одурманивает разум людей, подчиняя его исполнению своих интересов.

Еще в 1848 г . немецкий радикал Карл Гейнцген доказывал, что запрет убийства неприменим в политической борьбе и что физическая ликвидация сотен и тысяч людей может быть оправдана, исходя из «высших интересов человечества». В этой парадигме даже океан детских слез, не в состоянии заставить отступить оружие. Нет более прилежного последователя деонтологии, чем оружие. Оно идеальное воплощение неотступного служения своему долгу, цели в себе. Из этого мы можем назвать оружие Локковским « Master of himself ».

Для оружия просто неприемлемо Троцкистское деление на «нашу» и «их» мораль. Мораль оружия, на наш взгляд, лучше всего выразить (видоизменив окончание) крылатой фразой Хрущева: «Есть два мнения, одно мое, другое - мертвого».

Стрельба по бутылкам или пристрелка в тире не более чем сублимация, не способная дать выплеск энергии мартидо оружия. Лишь сладкая боль выстрела, готовая разорвать и уничтожить само оружие, и звук входящей в тело пули приносит долгожданное удовлетворение. Взрыв пороха и вылет пули через канал ствола, сравнимый с родовыми муками проталкивания матерью своего плода, могут возвестить о рождении оружия. Ремингтон, ТТ, Вальтер, Кольт и другие все прошли через пороховые взрывы рождения, заявляющие об их простодушном превосходстве и Гоббсовском «праве на все». Переиначив Карла Шмитта, мы скажем: «Для создания права, пистолету не нужно право». Он сам несет в себе необходимые и достаточные основания и условия торжества своей морали и воли, требуя абсолютного принуждения.

Тем самым оружие снимает извечную проблему философского дискурса «что есть благо?» давая четкое указание на того, «кто определяет, что есть благо», а именно на своего обладателя, присваивая тем самым себе высшие и последние судебные полномочия, низводя критический потенциал оппонентов до положения объектов пороховой реакции.

Отсюда следует, что в отношении оружия не работает и логика Сореля (анализируемая Б.Г.Капустиным) утверждающая, что «насильственные действия, побуждают объект (О) насилия выйти из подчинения причинности и автоматического воспроизводства» и стать полноправным субъектом (S) борьбы, то есть «вызов бросают лишь тем, кто может на него ответить с честью». По своей природе оружие стремится монополизировать отношения «S – O». Если у объекта в распоряжении вдруг тоже оказывается оружие, то возникшие отношения «S – S» целиком зависят от выдержки и быстроты реакции обоих. В этом смысле оружие не может выступать гарантией и фундаментом переговоров свободных и равных.

Оружие не интересует контекст. Будучи освобожденным, от этических характеристик, для него не принципиально, кто и в каком направлении нажимает на курок. В этом смысле оно, рожденное в истории, выходит за рамки последней и претендует на некую трансцендентную сущность. Как для Макиавелли не важна была фигура государя, но его интересовали лишь исполняемые функции, также и для оружия важна лишь меткость стрелка и крепость его руки, дабы исключить ненужные и столь болезненные выкидыши.

Оружие не терпит компромиссов. С высокого Платоновского абсолюта «идеи-пистолета» вообще, любой газовый пистолет является лишь презренным полуфабрикатом, недостойным даже сочувствия за его импотенцию. Более того, уже самим фактом своего создания, оружие несет определенную презумпцию виновности.

Оружие не может ни победить, ни проиграть. Являясь главным средством боя, оно всегда априорно стоит над схваткой. Любая война, лишь естественный отбор для наиболее лучших и приспособленных образцов, не могущая изменить main - stream -а. Даже если вспомнить крылатую фразу Эйнштейна о том, что он не знает, чем будет вестись Третья Мировая война, но убежден, что Четвертая будет происходить при помощи дубин, копий и стрел, это не сменит разрушительной парадигмы эволюции. Весь процесс начнется наново.

Оружие неудовлетворимо. Его аппетиты в отношении самого себя постоянно растут. При появлении любой новой особи, в ответ появляются средства ее нейтрализации, что требует новых все более агрессивных и невосприимчивых эмбрионов. Как писал Арон, тот, кто решил бы закончить войну с имеющимися моделями, разработанными в начале боевых действий, немедленно и безнадежно отстал.

Оружие также прочно вошло во все мировые культурные образцы, как и произведения искусства. Словно сакральные идолы стоят там и тут грозные памятники минувших войн. Машинам, которые унесли жизни, возлагают цветы, словно приносят жертву языческим богам, дабы избежать их гнева и возрождения.

И Бодрийяр скажет: «Весь бред, изгнание сил зла - ничто иное, как лекарство от страха, и возникает он потому, что в нас присутствует этот мрачный объект желания». Люди, поклоняющиеся культу оружия, в надежде встать на его сторону и тем самым избегнуть его огненного изрыгающего гнева, не в состоянии понять, что оружию не нужны последователи. Как бы сказал Локк, «это довольство дрожащих хорьков, когда их пожирают львы».

Выбор в пользу данного самоопределения, можно назвать своеобразным «Фроммовским бегством» от торжества человеческой воли. Сведение своего волящего потенциала и постановка оного в зависимость от наличия куска железа на поясе, является лишь сублимированной компенсаций жалкости существования такого человека.

Те же, кто стремятся дойти до противоположной крайности и героически посвящают свою жизнь уничтожению оружия как такового, также обречены на поражение. Именно в этом заключается несостоятельность «философии Света» в отношении Добра и Зла. Развивая эту идею, Бодрийяр напишет следующее: «Кажется, никому не понятно, что сила Добра и Зла растет одновременно, и их развитие идет в одном и том же русле. Победа одного не ведет к исчезновению другого, как раз наоборот. Метафизика рассматривает Зло как акциденцию, но эта аксиома, из которой вытекают все формы манихейства - борьба Добра против Зла, эта аксиома иллюзорна. Добро не исключает Зла, и наоборот: ни один из членов оппозиции не может быть снят, и их отношение – непреодолимо». Тем самым, противопоставляя оружию (как ярчайшему представителю Шмиттовского децизионизма) столь же радикальную дихотомию «возвеличивание – уничтожение», мы ведем борьбу с нулевой суммой.

Однако попробуем все же самоопределиться в этих жестких рамках, которые мы сами себе задали. Лишенное каких бы то ни было эмоций, оружие является продуктом чистого разума. Но как следует из закона диалектического тождества, крайности, возведенные в абсолют, нивелируют свою противоположность. Тем самым, оружие как продукт чистого разума, в той же мере является и продуктом чистого неразумия (иначе средством отрицания и уничтожения разума), или как бы сказал Жак Деррида, это продукт «конституирующего Другого» . Таким образом, мы имеем (абсурдную на первый взгляд) формулу:

разум = оружие = неразумие

Из этой формулы, нам и необходимо получить ответ, на то, как позиционировать себя по отношению к оружию. В этом смысле мы можем говорить о том, что разум, производящий оружие (как инструмент уничтожения разума) является неразумием, или отрицанием разума. В этой логике высказывался Карл Шмитт, что последним (в последовательно-линейном, а не этическом смысле) доказательством политической воли, является право посылать на смерть.

Получаем, что разум, способный доказать себя только через отрицание самого себя, не может претендовать на звание разума. Разумная воля, чтобы не отрицать себя, не должна переходить через границу, отделяющую её от неразумия, иначе невозможно будет провести линию водораздела.

В противном случае мы вынуждены прийти к трактовке Давида Юма: «Разум есть раб страстей». Разум лишь как инструмент нашей эгоистической чувственности, но не нравственный законодатель. Данная формулировка применительно к оружию и высвечивает сущность оного. Оружие есть продукт «разума, подчиненного страстям», или – неразумия, что и следовало доказать. Таким образом, любое соприкосновение с оружием, автоматически означает, что мы отходим от разума, предаваясь животным страстям, что должно быть неприемлемо для разумного человека.

Можно провести и другую линию рассуждений на основе заявления Маркса о том, что разум существовал всегда, только не всегда в разумной форме. Как напишет Гегель, разум на определенном этапе создавал некие формы, которые были разумны на том этапе, но с течением прогресса они становились неразумными. В этой логике, создание оружия когда-то возможно и было оправданным, но при общемировой тенденции к гуманизму и антропоцентричности, мы не можем более считать бытие оружия разумным.

Люди, относящие себя к разумным существам, декларируют намерения строить отношения с окружающими на основе взаимного признания сознания Другого (человека). Как скажет Фихте: «Я» – это есть Я с кем-то. Постиндустриальный мир прямо указывает на приоритет нематериальных ценностей. В центр ставится сознание. Оружие как неизменный спутник традиционного общества, просто перешло в новую эпоху вместе с другими образцами наследия. Но не способное измениться по своей сути, оно так и осталось лишь предметом материального мира. И по этому поводу Маркс остроумно подметит, что Чингисхан никогда бы не смог завоевать французскую фондовую биржу, разве что, лишь здание в котором она расположена, не более того.

Оружие не может выступать средством решения конфликтов между разумными людьми, если мы не придерживаемся Сталинской логики: «нет человека, нет проблемы». Оружие не разрешает проблему, оно может лишь устранить акторов и отсрочить решение, тем самым, усугубляя ситуацию. Оружие способно убить лишь материальную оболочку носителя сознания, но оно абсолютно бессильно против идей, которые и выходят на первый план в современном мире.

В этом смысле оружие всегда выступает со знаком «-» и может приносить лишь негативную свободу «от» , но оно не имеет целью созидание позитивной свободы «для» (возможно лишь как побочный продукт). И формулировка И.Берлина «свобода щуки, есть смерть пескаря» для оружия является непреложным законом. Как мы уже говорили, оружие «за счет» кого-то.

Для нас остается пока только неразрешенной дилемма Бодрийяра. Как совладать с оружием, если его нельзя победить ни любовью к нему, ни его уничтожением. Если мы допускаем существование в природе неразумия, лишь для того, чтобы определять местоположения разума, то необходимо категорически отказаться от оружия и перевести способы разрешения конфликтов в мирное русло. То есть, если Зло нельзя устранить, то по–крайней мере его можно попытаться ограничить, и направить его разрушительный потенциал в созидательное русло.

Одним из лозунгов для этого может послужить крылатая фраза Линкольна: «Разве я не уничтожаю своих врагов, превращая их в своих друзей». И первым шагом на этом пути должен стать осознанный отказ от любого контакта с оружием. Именно к этому призывали нас Толстой, Ганди, Кинг и Шарп. Хотя во многом первый шаг на этом пути сделал еще Гоббс, перенеся своим общественным договором «войну всех против всех» в русло экономической конкуренции в рамках Левиафана. А фундамент такого мировоззрения дает нам христианство, провозгласив своей фразой «ни эллин, ни иудей» начало глобализации (в смысле осознания человечеством своей целостности).

Поэтому если мы понимаем оружие как средство (!) борьбы интересов, то его необходимо перенести в духовный мир. Как писал Ганди, «духовное оружие не ранит, не разрушает и не убивает. Оно действует тонко и незаметно, этот процесс может показаться утомительным и затянутым, но это кратчайший путь к освобождению». Сразу следует оговориться, что речь не идет о так называемых «информационных войнах» или манипулировании сознанием с помощью технологий нейро - лингвистического программирования.

Автор понимает «духовное оружие» в Кантовской логике «суждения вкуса». То есть как коммуникация «особенного с особенным», где люди впервые выступают как самоцели, некий «sensus communis» . Как способность, не меняя своего убеждения, понять чужую точку зрения и попытаться найти совместные пути решения. Коммуникативный консенсус – это не монолитное согласие в чем-то (пресловутый «одобрямс»), а сама готовность участвовать в дискурсе разномыслия, или как это сформулировал Хабермас: «Единство в многообразии». Ведь и сама демократия возможна только как дискурс разных мнений. В той мере, в какой демократия строится на истине, она становится диктатурой. И Цвейг напишет: «Кто начертал единожды на знамени культуры слово «терпимость», тот уже не имеет права вмешиваться в моральные воззрения индивидов».

Мир – это лишь множество перспектив, поэтому необходим дискурс свободных и равных, а не уничтожение противников. Оружие изжило себя , стало анахронизмом нашего времени. Сколько понадобится времени для того, чтобы люди это осознали, зависит от каждого из нас. Данная работа лишь небольшой вклад в то, чтобы это произошло как можно скорее. И поэтому автор провозглашает: Оружие умерло!

Здесь и далее речь пойдет только в отношении боевого оружия, имеющего своей целью уничтожение живой силы противника.

деонтология – мораль долга, оторванного от контекста; долг ради самого себя, а не ради вознаграждения.

под «чистым разумом» здесь и далее следует понимать разум лишенный морально-нравственной критичности, лишь как носитель знаний и технологий.

Неразумие – как разум находящийся в плену животных страстей и разрушительных импульсов.

Определение неразумия через противопоставление разуму, как что-то ему противоположное.

Свобода от чего-то или в нашем случае от кого-то (противника, оппонента и т.д.).

Свобода для чего-то, во имя чего-то. (для творчества, самоактуализации и т.д.)

Идея всеобщего чувства, принимающая во внимание мышление каждого.

В смысле окончания эпохи боевого оружия, имеющего своей целью уничтожение живой силы противника.