Пермская гражданская палата -

Средиземноморье. Рубеж эр. Первое появление современного человека. Римский Мир разрывают изнутри переросшие его титаны. Их ничем не сдерживаемый индивидуализм впервые в истории правит бал. Великие эгоисты пытаются прорваться в новую несуществующую жизнь, но сил хватает только стать предтечами да наделать трещин.

Сулланские проскрипции – «ковровая» резня от безысходности. Гуманитарная прививка Спартака – рабы оказались людьми, предъявив способность создавать проблемы. Невротические бесчинства Катилины и Клодия. Гражданская война Цезаря и Помпея: никто не хотел начинать, никто не хотел убивать. Насильственное самоубийство Цезаря. Фатальная череда смертей великих патрициев от рук друг друга. Помни о смерти – лозунг пятидесятилетия. Смерть, растворенная в жизни и забытая в ней. Железные в пурпуре колонны римлян рыщут по Средиземноморью в погоне за смыслом и друг за другом. Великие неврастеники, кровавые интеллигенты, практикующие катуллы: Сулла (первый из них), Катилина, Цезарь, Клодий, Антоний, Октавиан, Кассий, Брут – необузданность замыслов их профессия, индивидуальность – их трагедия. Они - первые жертвы рефлексии, рвущей добротную ткань еще вполне животных страстей на мелкие куски бесполезных сомнений. Средиземноморье сжалось, сморщилось под натиском их желаний и прихотей. Pax Romana – Мир Рима - смысл впервые величественнее территории.

Концентрация на небольшом участке итальянской земли гигантских ресурсов Средиземноморья и тотальная технологизация всех сторон жизни позволили Риму впервые в человеческой истории создать относительно массовый комфорт (следующими после Рима это сделали американцы в межвоенный период). Массовость этого комфорта (по крайней мере, в пределах Города) и его рациональность (т.е. более непосредственная и плотная, чем даже у греков, привязка к витальным потребностям) породили свободное время и небывалое для того времени разнообразие удовольствий, и не только для тончайшего слоя аристократов. Свободное время и гедонизм многих привели к «разработке», «усовершенствованию» чувственности и интеллекта, а относительная массовость потребителей цивилизованного комфорта позволила закрепить «интеллигентность» в генотипе и культуре. Условно говоря, стали рождаться люди, по-прежнему сталкивающиеся со смертью человека как со смертью кролика, но при этом уже имеющие в голове и в сердце механизмы, предназначенные делать из этого проблему.

А вокруг все та же дикость. Рабы уже в друзьях, но их можно продавать. Любовь уже отличается от секса и брака, но любимых женщин иногда приходится обменивать на различные мужские выгоды. Появляются люди, способные любить животных, но другие люди забивают этих животных, не замечая этой любви. Сенат гневно и человеколюбиво осуждает массовые казни пленных врагов, но по-прежнему сотнями ритуально казнит других пленных врагов, отыгравших роль трофеев на триумфах. Безжалостная гражданская война перемежается братаниями в затишьях. Члены семей смертельных врагов пишут друг другу письма о новостях в имениях.

Волны великих духовных подъёмов и личных гуманитарных подвигов беспрестанно, под призывный вой власти, сползают в пропасть садистской жестокости и вновь выплёскиваются наружу, к свету, к первым робким представлениям о личной человеческой сверхценности.

Человек, погружённый в римскую современность нескольких десятилетий до новой эры – расколот, шизофреничен, непоследователен до крайности. Но благодаря этому «суланско-цезарианскому человеку» мир впервые столкнулся с разнообразием личностей и с непредопределенностью поступков. Диктатура традиции и социальности впервые дала трещину. Впервые эго публично заявило о своих правах, а человеческое время попыталось развернуться из спирали в линию, запахло прогрессом. Но для истории всё это оказалось пробой – через несколько десятков лет все трещины будут замазаны. Первый современный человек жил недолго.