Сбежать от прошлого

Если бы не она — не было бы ничего. От Гомера до Довлатова, от Библии до Бердяева. И уж, конечно, я не написал бы ни одного рассказа, стишка, фельетона. Жизнь сложилась бы иначе, если бы не она. Даже — хуже. Я сложился бы иначе - могильный август, наркотики, гоп-стоп, опера с грубыми лицами, "стакан" СИЗО, случайная заточка… Никаких книг, никакого тебе микрокосма. Рублеными фразами, рублеными замашками, рублеными поступками иссек бы я свою голову, сложив ее с плеч такой же темной, какой она была в самом начале пути. Если бы не Мария, перепахавшая мою судьбу. Почему именно мне так бесстыдно, страстно, смешно и глупо повезло? Наверное, во всем виновато время. Когда государство не работает, бедность правит бал, а взрослые беспомощны, как слепые котята — в мир приходят потусторонние силы. Приходят, потому что дети готовят свой собственный крестовый поход, потому что пацаны режут друг друга на пятаках, и кто-то должен спасти хотя бы некоторых.

В середине сентября двухтысячного года тяжелой поступью похмельного человека я вошел в двадцать пятый кабинет общеобразовательной школы №40. Моя голова, налитая свинцом, трещала по швам. Всякое резкое движение обжигало кнутом. Мутная пелена занавесила глаза, и я глядел на мир, как через грязное стеклышко. "Десятый класс, новые люди, тёлочки" — думал я лениво, подходя к кабинету. А потом толкнул дверь, и увидел ее. Вязаная кофточка, русые волосы, бледное лицо... Голубые глаза, обращенные ко мне. Улыбка — тихая, едва уловимая, неуверенная, будто бы тоже только для меня. Оторопь. Помню, я замер напротив нее и не мог оторвать глаз. Пелена спала. Точнее, сгустилась по бокам, очертив бесконечно милый овал. Первобытным чутьем я вдруг понял — мир изменился и больше никогда не будет прежним. Граник и Рубикон в одну секунду оказались позади. "Мария..." — шептал я по ночам, и огнедышащая страсть топталась на груди конницей Ганнибала.

Весь десятый класс я пытался добиться ее любви. Туман и мука облапили мою жизнь и не желали отпускать на волю. Накануне летних каникул, измученный и опустошенный, я пришел к ней с букетом суровых кроваво-алых роз. Мария открыла дверь, и вышла в подъезд. Ее бледная кожа сияла. Запах любимого человека щекотал ноздри. Во дворе бушевала весна. На краткий миг я поверил — все будет хорошо. Мы проговорили три часа, и расстались друзьями. То есть, я попросту умер. Мертвым вышел на улицу, мертвым купил бутылку водки, чтобы пойти к мертвым друзьям и стать еще мертвее. Вскоре меня выгнали из школы, и я окончательно перешел из ранга гопника в ранг бандита. Однако мука моя, боль моя, любовь моя никуда не делись.

Товарищи посоветовали мне почитать книги, чтобы приблизиться к Марии, и заговорить с ней на одном языке. Так я стал пожирателем литературы, фанатом печатного слова, великим пиздострадальцем. Это слово мужчины придумали специально, чтобы хоть как-то обезвредить жало безответной любви. Правда, мне оно не помогло. Помню, я был в магазине, и смотрел на мороженки. Те, что в стаканчиках, назывались "Ваня и Маня". Конечно, я тут же представил лицо Марии. Прикрыл глаза, и образ выплыл из темноты. Здесь кто-то тронул меня за рукав. Я открыл глаза, повернулся, и увидел ее во плоти. Это случилось так неожиданно, так преднамеренно, что в моей голове все помутилось, ноги ослабели, и я начал терять сознание. Мне даже пришлось навалиться на холодильник, чтобы не упасть на пол.

Через год Мария уехала в Екатеринбург — учиться в университете. Мы стали созваниваться. Неожиданно и странно. Я читал книги, овладевал речью, лез из кожи вон, чтобы показать свою интересность. Наши редкие беседы (примерно раз в месяц) стали главным смыслом моего существования. На каникулы она приехала в Пермь. Я напросился съездить с ней в библиотеку. Два часа мы простоял на ступеньках Горьковки. Вокруг шелестел июльский ветерок, а ее кожа светилась на солнце нежнейшим фарфором. Щенячье счастье металось во мне сумбуром полнокровных чувств. Однако новых встреч не последовало. В августе Мария вернулась в Ёбург. Разумеется, я снова бросился к телефону. Этот аппарат вызывал во мне священный трепет, а традиция ежемесячных бесед приобрела такую торжественность, что будь у меня вицмундир, я говорил бы по телефону в нем. В сентябре и октябре все прошло отлично. Мы подолгу болтали, сходились во взглядах, и я даже два раза удачно пошутил. В ноябре трубку взял парень. Он представился близким другом Марии, и попросил больше ее не беспокоить. У меня зарябило в глазах. В тот вечер я сорвал воображаемый вицмундир с плеч, и растоптал его деревянными ногами. Жить дальше было решительно невозможно.

Прошла неделя, и я вывел формулу — смысл жизни заключается в достижении личного счастья, в чем бы оно ни выражалось. Моё счастье выражалось в Марии. А она меня не любила. Следовательно, смысла жить дальше не было. Именно тогда я решил разрушить себя до основания, чтобы побыстрее покончить с бессмысленностью и мукой. Грянул катабасис. Я пил, крал, дрался, зализывал ножевые раны, кололся «легалкой», лютовал и сходил с ума. Но стоило мне закрыть глаза — я тут же видел Марию, слышал ее голос, ощущал запах. И с тупым упорством продолжал читать книги. Я словно бы жил в ее присутствии, ходил перед ней.

Например, с шестнадцати до двадцати трех лет у меня не получалось завести отношения с девушкой. Точнее, я не мог их завести, ведь это означало предательство любимой. При этом физиологическая потребность никуда не исчезла. Три раза в год я посещал проституток, стараясь максимально де-персонифицировать сексуальный объект (даже не говорил "привет"). Правда, каждый раз после такого визита чувство вины все равно накрывало меня с головой. А еще я перестал желать: успеха, карьеры, образования, денег, благополучия. Всяким желанием, самой способностью к ним, завладело прошлое. Мария превратилась в судью и божество. С каждым годом память о наших телефонных беседах и два часа на крыльце библиотеки забирали надо мной все большую власть. Я нестерпимо, мучительно, безумно хотел туда вернуться. Мог вспоминать эти моменты часами, грезить наяву. Опять и опять. Снова и снова. Ощущение, что самое главное событие моей жизни уже произошло (встреча с Марией), и теперь я не живу, а доживаю, назойливо витало в воздухе.

Мой мир превратился в опиумокурильню. Только курил я не наркотик, а себя самого. Все силы, весь жар души тратил я на эти воспоминания. Настоящему и будущему доставались жалкие крохи. В этом страшном бессилии я прожил три года, пока не дочитался до христианства. Только там, блуждая в посланиях Павла, я осознал, какого идола сотворил над собой. За осознанием последовал анабасис. К двадцати пяти годам мне удалось отпустить прошлое и разрешиться от демонической любви, которая едва не стоила мне жизни. Однако восемь лет в дурмане не прошли бесследно. С тех пор я волей-неволей слежу за тем, куда трачу остатки своего душевного трепета – боюсь снова подсесть на опиум. А еще я обзавелся мыслью, что обращенность в прошлое – это смерть внутреннего человека. Точнее, его мутация. И тут не важно, на какой закавыке повернуты люди: война (Чечня, Афган), успех в бизнесе (лихие девяностые), Советский Союз (стабильность), собственная молодость (ах, какими мы были!), упущенные возможности (если б я только знал…) и т.п. Главное — как только мы начинаем переживать прошлое на сокровенном уровне — опиум вползает в наши легкие. Шанс подсесть на систему увеличивается с каждой затяжкой. Дальше – катабасис. Всё.

2017-06-08 11:05:00
Павел Селуков
мнение опыт
Пермская гражданская палата

Использование любых материалов с сайта Пермской гражданской палаты с целью их дальнейшего распространения допускается при условии указания в качестве источника информации сайт ПГП.


Юр. адрес: 614016, г. Пермь, ул. Глеба Успенского, 13-17.
Консультации проводятся по адресу: г. Пермь, ул. Екатерининская, 120а.
Запись по телефону: +7 (342) 233-40-63. E-mail: palata@pgpalata.org

Главная \ О нас \ Контакты

18+

Яндекс.Метрика